На Венере, ах, на Венере
Нету слов обидных иль властных,
Говорят ангелы на Венере
Языком из одних только гласных.
(Н.С. Гумилев «На далекой звезде Венере»)

 Туника — это страхи и страсти, вера и надежда, любовь и ненависть; это все то, во что люди незримо одеты. Но поскольку туника положена в яд, все неминуемо закончится: несбывшимися желаниями, грустной удачей и гибелью. Иван Поповски дал незримому зримое воплощение. Герои спектакля, взойдя на эккиклему малой сцены, рассказали с этого лобного места трагедии Гумилева историю отравленной туники.

 Сценография в спектакле представлена античными колоннами, которые, в одном случае, разрушены до состояния пьедестала, показывая тем самым величие людей, становящихся на него, и величие времени, точащее камень не хуже воды; с другой стороны, колонны появляются в спектакле целыми и тогда они уже говорят о величии времени, которое сохраняет их.

 Герои спектакля появляются на пьедесталах в немой статуарности, которая, однако, намекает на следующую за собой, подобно теням в «Фаусте», изменчивость. Каждый герой проходит свой путь изменчивости.

 Принцесса Зоя (Мадлен Джабраилова) — от наивности до молодой старости, венчаемой необходимостью принять схиму; от неведения в любви до ее познания на одну ночь. Актриса наделила свою героиню первой любовью невыплеснутого порока, полностью оправдав слова Гумилева, вложенные в уста принцессы, о том, что ей “хорошо и страшно”.

 Путь императрицы Феодоры (Галина Тюнина) — это путь первой любви от истоков молодости, размноженной по годам, рукам и кошелькам, до встречи с Имром, который единственный посмотрел на ее любовь как поэт, сравнив родинку под левой грудью с мышонком.

 Если любовь Зои — это невыплеснутый порок, то любовь Феодоры — это порок, как яд, разбрызганный. Именно настоящая любовь к Имру уравнивает героинь; только одна за эту любовь любит, а другая за нее мстит, но страдают обе.

 В спектакле действительно “отступили стены” перед властью императора Юстиниана (Андрей Казаков), этого правителя, говорящего приглушенно, чтобы мы, зрители, прислушивались, как подданные, и лишь в редких случаях повышающего голос. Спокойствием, как холодом, веет от Юстиниана, но после всех событий спокойствие это, оставаясь внешне, внутренне оказывается поражено, как колонна, сточенная временем до состояния на это раз уже жалкого пьедестала.

 Арабский поэт Имр (Кирилл Пирогов) идет стезей неистового романтика, только неистовство его разбрасывается во все стороны. Как волка, обложили его искушения, законы и награды; в итоге, возможность подняться надо всем этим приводит его сначала к ночи любви с Зоей, имя которой он после уже забывает, вдохновленный походом, потом — к желанию освободить свою страну, и в завершение всего — погибнуть неведомой нам смертью — то ли на поле боя, то ли от яда туники, посланной императором в подарок.

 Царь Трапезондский (Рустэм Юскаев) — единственный из всех, кто осознает величие прошлого и низость настоящего. Он, уже изведавший славу, жаждет любви Зои, но когда она признается ему, что любит Имра, царь Трапезондский теряет радость встречи с любовью, а Зоя, как холодным клинком, еще отсекает его нынешнюю славу — поход, который дают возглавить арабу,— тем самым добивая его полностью. После этого царю уже не страшно умирать, что с легкостью он и делает, спрыгнув с недостроенного купола церкви, зависнув в воздухе, по словам Евнуха, на мгновение, словно уже не отягченный и не терзаемый ничем.

 Таким образом, каждый взошел на эккиклему горестного величия, которая, как в древнегреческом театре, показала, что происходит внутри дома, который виден всем.

 А что же Евнух (Томас Моцкус), это необольщенное священство? Он тоже был на этой эккиклеме, разговаривал, действовал, но остался таким, как был сначала и до конца. Однако свет горестного величия, как луна, что смотрит даже в самое узкое окно длинным шлейфом, пал и на Евнуха. Поэтому в конце спектакля он с полным правом герольда дворца Византии может сказать об эккиклеме, на которой все они стоят: